Вы хоть раз бывали на международных журналистских форумах и разного рода ивентах, где собираются коллеги со всего мира? У меня эти мероприятия нередко сопровождаются непрерывным ощущением неуместности – то ли моей, то ли программной. Для меня не очень применим опыт The Economist, а для них таким же выглядит мой.
Вот и Страсбург, куда меня пригласили на Всемирный форум демократии, вызвал у меня эти хорошо знакомые ощущения. Под одной крышей собрались представители десятков стран, чтобы обсудить вообще все существующие и эфемерные угрозы европейской демократии, и потенциал у такой встречи по интересам, по-моему, был колоссальный. Но большая часть тех, кто не понаслышке знает об угрозах демократии, сидели в зале, пока микрофоны качевали по сцене от спикера к спикеру. За редким исключением, которым в моем случае стала Вера Юрова, но об этом чуть позже.
Нора Соболь – выпускающая редакторка крупного международного СМИ, журналистка, продюсерка, колумнистка.
Соберете бинго?
Отзеркаливания и узнавания себя – отчасти то, ради чего стоит ездить на подобные мероприятия. Это как с инклюзией у барби: нам всем хочется репрезентации своего опыта, чтобы не ощущать себя на обочине социума, в котором мы вроде как живем и даже стараемся приносить какую-то пользу. А здесь в одном месте оказываются люди, которые иначе вряд ли бы встретились. Да и проблемы, годами считавшиеся чьей-то местной неприятностью, получают международный масштаб. Собрать этих людей с их разными, плохо стыкующимися экспириенсами вместе, – уже большая работа. И тем обиднее, когда собранный в зале багаж знаний используется преимущественно для демонстративно-показательного выступления.
На обсуждениях о противодействии дезинформации я слышала набор настолько очевидных рекомендаций, что они показались бы таковыми даже студенту первого курса журфака: работайте на местах, персонализируйте контент, показывайте лица и выстраивайте доверие – «люди охотнее доверяют репортеру, которого могут встретить в булочной возле дома».
Я сидела там как беларусская журналистка в экзайле, рядом с коллегами из Сальвадора, Конго, Украины и даже Грузии, и пыталась понять, где именно в этой инструкции предусмотрены наши, чуть менее «нормальные» обстоятельства. Как работать на местах, если над ними летают ракеты? Как показывать лица, если персонализация несет за собой статус экстремиста? Как выстраивать публичное сообщество вокруг редакции и прочную коммуникацию с аудиторией, если для большей части этой самой аудитории безопаснее вообще не оставлять следов своего интереса к нашей работе?
Я не пытаюсь возразить против хорошей журналистики – я рада, что не все мои коллеги по миру работают в условиях, в которых, казалось бы, работать невозможно. Но это важное «дано», которое нельзя вынести за скобки и проигнорировать, потому что без его учета решение становится нерелевантным. Совет показывать лица стал бы гораздо полезнее, если бы следом мы обсудили, кто и как это делает в опасных условиях, и какой экшен-план выстраивать, когда открытость вступает в конфликт с безопасностью. Вот на этом месте я бы с удовольствием перестала закатывать глаза и начала бы записывать.
Может, проблема была в масштабе замысла? Программа охватывала социальное неравенство, технологии, демографию, местную власть, молодежную политику, дезинформацию и еще целый набор угроз демократии. Все это связано, все заслуживает разговора, но при такой широте очень легко размыть фокус и скатиться до обсуждений уровня «автократия – это плохо», то есть до поинтов, с которыми трудно спорить не потому, что они хорошо аргументированы, а потому что они очевидны и не нуждаются в обсуждении.
Наверное, мне хотелось другой рассадки. Чтобы люди, уже имеющие (к сожалению) опыт работы в менее радужных условиях смогли поделиться ими с коллегам из более благополучных стран. Например, рассказать, какие привычные инструменты перестают действовать первыми или как редакция сохраняет связь с аудиторией после переезда. Какие ошибки мы совершаем от страха, какие – по инерции, а какие – по незнанию, и как постараться минимизировать их количество.
Не нужно устраивать здесь соревнование травм. Но можно сделать панели чуть более прикладными: рассказать о конкретных редакционных случаях, о том, какие задачи и как решаются, а потом предложить исследователям, донорам и представителям институтов вместе эти кейсы разобрать. И я абсолютно уверена, что час на одну хорошую стратсессию для медийщиков дал бы всем намного больше, чем очередной круг согласия о важности доверия, где мы собирали бинго: resilience, fight for democracy, democratic values, reshaping и disinformation.
Демократия проиграла Subway Surf’у
На одной из дискуссий все в том же зале без углов на ступенях амфитеатра передо мной сидел парень в костюме, на вид лет тринадцати – насколько я поняла, он был на форуме в составе молодежной группы, которую, очевидно, позвали послушать про роль молодежи в построении демократии (о которой рассказывали три белых мужчины средних лет, ха-ха).
Парень правда пытался слушать – боковым зрением я видела, как на его переносице закладывается фундамент будущих мимических морщин. Но хватило его минут на 7 от силы: Давид посмотрел на Голиафа, убрал пращу и достал телефон. Стало ясно, что если у демократии и есть будущее, то до конца этого выступления оно не досидит.
И я не могу осуждать нашего юного Давида: за полуторачасовую панель я дважды выходила покурить и проветрить мозги, потому что final boss в виде доклада, прочитанного с бумажки, оказался не по зубам даже мне – и тем, кто успел занять все стулья в курилке Совета Европы.
Можно было бы записать это в очередное свидетельство незаинтересованности и повального СДВГ нового поколения, но это слишком пошлое упрощение – он ведь пришел и правда пытался. А какую часть работы сделали взрослые? Если человека приглашают, чтобы обсудить его будущее, разве ему не должны предложить роль посодержательнее терпеливого присутствия?
При этом некоторые дискуссии все же умудрялись насыпать оптимизма своей реалистичностью. Опять-таки, не потому что говорили об обнадеживающих вещах, а потому что мне приятно слышать здравомыслящих людей, отдающих себе отчет в происходящем.
Меня порадовал сам факт наличия этой оптики. Ура, люди в галстуках и с запонками понимают, что если человеку нечем платить за жилье, его недовольство не исчезнет с курсом медиаграмотности. В конце концов, нельзя бесконечно поручать журналистам восстанавливать доверие к системе, если сама система не дает оснований ей доверять.
«Автократы опасны, но демократы, которые не понимают, что должны менять подход, опасны ничуть не меньше»
Одним из приятных исключений конкретно для меня, как я уже говорила, стало выступление Веры Юровой, чешской политикессы и бывшей вице-президентки Еврокомиссии. Из всего, что я тогда слушала, за ее речью проглядывалась реальность, а не опытный спичрайтер, ChatGPT и пиарщик с уровнем канцелярита С2.
Про себя я посмеялась и объяснила это географией – человек всё же из Восточной Европы, и автократы с диктаторами и провокациями на границе для нее не Бугимэн из шкафа с зубами и когтями, а вполне реальные соседи через забор. Это, конечно, моя внутренняя, не особенно справедливая политтеория, но, пожалуй 7 минут речи Юровой стали самыми приятными за все два дня форума – как раз за счет неприятности сказанного.
И я хочу, чтобы эта речь осталась здесь.
«Когда я ушла из Еврокомиссии, я пообещала себе больше никогда не возвращаться в Брюссель. Но потом мне сказали: мы можем собрать команду из бывших политиков, талантливых молодых людей со свежими идеями из технологической отрасли, представителей неправительственных организаций и их руководителей. Нас действительно много: мы из разных стран, разного возраста и гендера. Но объединяет нас одно: мы понимаем, что не можем бездействовать.
Сейчас мы собираем данные и проводим углубленный анализ в шести странах, а весной следующего года представим доклад. Надеюсь, это будет не просто очередной доклад, ведь Брюссель – это кладбище докладов. Я мечтаю о том, чтобы наш оказался достаточно неудобным для действующих политиков. Потому что автократы опасны, но демократы, которые не понимают, что должны менять подход, опасны ничуть не меньше.
Когда я была политиком, я 90% времени говорила и 10% – слушала. Сейчас соотношение другое. Я слушаю и слышу от людей: “Мы любим демократию, но она для нас не работает. У нас есть желания и ожидания, и в них нет ничего невыполнимого или неразумного”. Люди просто хотят относительно хорошего уровня жизни и надежной защиты. Они хотят перспектив для молодежи, уважения и честных правил игры.
Общаясь с молодыми людьми, я вижу три группы – и не только в Чехии. Первая группа – те, кто злится и готов действовать, иногда прибегая к насилию – мы можем видеть это в разных странах Европы прямо сейчас. Вторая – апатичные и пассивные: “Нам все равно, потому что пытаться что-то сделать бессмысленно”. И третья – деятельные молодые люди. Думаю, именно они сидят здесь, среди нас.
Но все три группы объединяет одна мысль: мы не готовы подстраиваться под устаревшую демократическую систему. Все хотят перемен.
Я слышу, что, по крайней мере в Европе, будущее молодых определяют пожилые – это неправильно. Думаю, моему поколению пора идти домой. Я уже ушла: у меня больше нет амбиций принимать политические решения.
В *Democracy 27 мы пытаемся отказаться от старого взгляда и найти новые ответы. Для этого нужны новые вопросы. И мы стараемся избежать двух ловушек.
Первая: давайте не будем воспринимать демократию как нечто ниспосланное с небес, как священный Грааль. Тому, что считается божественным, трудно дать определение. А то, чему вы не можете дать определение, вы не можете защитить. Нужно спустить демократию на землю и воспринимать ее как инструмент, который обеспечивает людям благополучие, безопасность и возможности для развития, позволяет использовать технологии, включая искусственный интеллект.
Мы мыслим практически, поэтому я очень быстро поделюсь семью пунктами. Это не стратегическое прогнозирование – я бы не смогла сделать что-то столь возвышенное. Скорее, to do list.
Первое – коммуникация. Люди хотят знать, каков наш план. А я вижу политиков, которые хвастаются тем, что сделали в прошлом. Да к черту это! Люди хотят знать, что будет дальше, потому что они живут в неопределенности. Во время миграционной волны 2015–2016 годов мы совершили ужасную ошибку: мы лгали людям. Они не услышали правды о последствиях массовой нелегальной миграции. Подчеркиваю: нелегальной.
Нужно общаться с людьми и онлайн, и офлайн, говорить понятным, ясным языком, без сложных терминов. Когда я слышу, что демократии нужен новый нарратив, мне хочется кого-нибудь убить.
Второй пункт – образование. Нужно больше учить критическому мышлению и медиаграмотности. Нужно избавляться от старой, негибкой системы образования.
Третье – активная жизнь сообществ, возрождение непосредственного общения и совместных занятий. Здесь есть работа для местных сообществ и гражданского общества. Для автократов нет ничего опаснее деятельных и хорошо информированных граждан. Поэтому мой четвертый пункт – СМИ.
Пятое – эксперты. Кто-то в обществе должен иметь смелость отстаивать правду, основанную на фактах: о миграции, об окружающей среде, обо всем, что становится мишенью распространителей дезинформации.
Шестое – цифровые платформы и искусственный интеллект. Я участвовала в принятии европейского регулирования, призванного свести к минимуму негативное влияние платформ. Но этого недостаточно. Нам нужны европейские социальные сети, потому что те, которые сейчас заполонили наше информационное пространство, созданы в Америке и не сулят нам хороших перспектив.
Последнее – иностранное вмешательство и атаки извне. Это предусмотрено в “Европейском щите демократии”, и здесь я аплодирую Еврокомиссии. В каждой стране ЕС нам нужны ведомства, которые будут выявлять дезинформационные кампании и атаки, исходящие прежде всего из России.
В этом списке из семи пунктов есть задачи для каждого, а не только для политиков. Когда Вацлав Гавел, еще до тюрьмы, писал эссе “Сила бессильных”, он говорил о неполитической политике. Он имел в виду, что у каждого есть своя задача. И к демократии это относится в полной мере».
Ешь, пей, страдай
Из Страсбурга я увезла полчемодана сыра, пару бутылок эльзасского рислинга и ощущение, что у таких форумов есть ресурс, который они пока используют не полностью. А еще мысль о том, что беларусским журналистам, возможно, пора перестать считать собственный опыт слишком специфическим, чтобы он мог пригодиться кому-то еще.
География профессии, которую приходится увозить с собой, расширяется намного быстрее, чем нам того бы хотелось. После возвращения талибов к власти в 2021 году из Афганистана массово уехали независимые СМИ. После начала полномасштабного вторжения в Украину в экзайле оказалась часть независимых журналистов, а десятки редакций к 2026 году были вынуждены закрыться. В Мьянме переворот 2021 года снова заставил многие медиа работать из изгнания и возвращаться к подпольным способам сбора информации.
В октябре 2025 года RSF сообщала как минимум о 53 журналистах, вынужденно покинувших Сальвадор за полгода, а совсем недавно, в июне этого года, CPJ включил журналистов из Судана и Демократической Республики Конго в список тех, кто особенно часто обращался за помощью с переездом в предыдущем году.
Причины и обстоятельства разные, но необходимость продолжать работу вдали от своей аудитории становится общей профессиональной задачей, а наш опыт – наш общий, совершенно разный и такой одинаковый одновременно, к сожалению, становится все релевантнее.
В Грузии, где коллеги продолжают бороться за возможность работать внутри страны, беларусский опыт уже звучит неприятно узнаваемо. Местный центр CMIS зафиксировал 229 случаев нарушения свободы медиа с сентября 2025-го по август 2026-го. Это не повод объявлять чужое будущее предрешенным и экстраполировать опыт под копирку на других, но это ведь может стать хорошим поводом для обмена опытом сейчас, пока он может помочь сохранить больше возможностей?
Нам есть что предложить этому разговору: наши факапы могут помочь другим не тратить ресурсы на то, что не работает, а чужие ошибки могут открыть нам новые решения, которые уже выдержали проверку. Европейская поддержка дает сотням тысяч журналистов возможность продолжать эту важную работу, особенно после прихода Трампа, а площадки вроде WFD – это возможность обменяться пользой.
И мне хотелось бы, чтобы многомиллионные ресурсы на такие встречу использовались по максимуму. Забавно, что, обсуждая это с коллегой, я использовала формулировку «если бы я была европейским налогоплательщиком, то я была бы в бешенстве от того, сколько денег ушло на то, чтобы нас сюда привезти, и какой от этого в итоге был выхлоп». А потом в моей голове щелкнул тумблер, что сослагательное наклонение здесь неуместно – я уже больше 6 лет являюсь европейским налогоплательщиком, и мое бешенство имеет право на жизнь.
Поэтому, если следующий форум снова будет обсуждать подготовку к трудному будущему, я бы предложила начать с простого: дать микрофон в руки тех, для кого оно уже наступило.
*Democracy 27 – политически нейтральная общеевропейская инициатива гражданского общества, запущенная в июне 2026 года с целью обновления и укрепления демократических институтов во всех 27 странах-участницах Евросоюза.
